Текст песни
Остались я и Матреша. Окна были отперты. В доме всё жили мастеровые, и целый день изо всех этажей слышался стук молотков или песни. Мы пробыли уже с час. Матреша сидела в своей каморке, на скамеечке, ко мне спиной, и что-то копалась с иголкой. Наконец вдруг тихо запела, очень тихо; это с ней иногда бывало. Я вынул часы и посмотрел, который час, было два. У меня начинало биться сердце.
- Но тут я вдруг опять спросил себя: могу ли остановить? и тотчас же ответил себе, что могу.
Я встал и начал к ней подкрадываться. У них на окнах стояло много герани, и солнце ужасно ярко светило. Я тихо сел подле на полу. Она вздрогнула и сначала неимоверно испугалась и вскочила. Я взял ее руку и тихо поцеловал, принагнул ее опять на скамейку и стал смотреть ей в глаза. То, что я поцеловал у ней руку, вдруг рассмешило ее, как дитю, но только на одну секунду, потому что она стремительно вскочила в другой раз, и уже в таком испуге, что судорога прошла по лицу. Она смотрела на меня до ужаса неподвижными глазами, а губы стали дергаться, чтобы заплакать, но все-таки не закричала. Я опять стал целовать ей руки, взяв ее к себе на колени, целовал ей лицо и ноги. Когда я поцеловал ноги, она вся отдернулась и улыбнулась как от стыда, но какою-то кривою улыбкой. Всё лицо вспыхнуло стыдом. Я что-то всё шептал ей. Наконец вдруг случилась такая странность, которую я никогда не забуду и которая привела меня в удивление: девочка обхватила меня за шею руками и начала вдруг ужасно целовать сама. Лицо ее выражало совершенное восхищение. Я чуть не встал и не ушел — так это было мне неприятно в таком крошечном ребенке — от жалости. Но я преодолел внезапное чувство моего страха и остался.
Когда всё кончилось, она была смущена.
Matryosha and myself were left alone. The windows were open. The house was all inhabited by artisans, and all day long from every floor was heard the knocking of hammers or of singing. About an hour passed. Matryosha sat in her room, on a bench, with her back to me, and occupied with her needle. At last, she suddenly began to sing softly, very softly, as was sometimes her way. I took out my watch and looked at the time; it was two o’clock. My heart began beating.
But then I suddenly asked myself: can I stop now, and I instantly answered that I can.
I got up and began approaching her stealthily. On their window-sill stood pots of geranium, and the sun shone very ' brightly. I quietly sat down near her on the
floor. She started, and at first was terribly frightened and jumped up. I took her hand and kissed it quietly, sat her down again on the little bench, and began looking into her eyes. My kissing her hand made her suddenly laugh like a baby, but only for one second, because she impetuously jumped up for the second time and was in such a fright that a spasm passed across her face. She looked at me with eyes motionless with terror, and her lips began to twitch as if she were about to cry, but she did not cry. I kissed her hand again, and took her on my knee, I kissed her face and legs: when I kissed her
legs she suddenly pulled herself away and smiled as if ashamed, with a wry smile. All her face flushed with shame. I was whispering to her all the time, as though drunk. At last, all of a sudden, such a strange thing happened, which I shall never forget and which bewildered me : the little girl flung her arms round my neck and suddenly began to kiss me passionately. Her face expressed perfect ecstasy. I almost got up to go away-—so unpleasant was this to me in the little creature from the sense of pity that I suddenly felt. But I overcame the sudden sense of my fear and remained.
When all was over, she was confused.
The Cloud reclind upon his airy throne and answer'd thus:
Облако нежно склонилось
На своём воздушном престоле,
И так отвечало:
"Then if thou art the food of worms, O virgin of the skies,
How great thy use, how great thy blessing! Every thing that lives
Lives not alone, nor for itself; fear not, and I will call
The weak worm from its lowly bed, and thou shalt hear its voice.
Come forth, worm of the silent valley, to thy pensive queen."
_____«О, дева небес,
Если ты пища червям,
Как велико это, как велико благословенье твоё.
Всё, что живёт, живёт не одно, не для себя одного.
Не бойся, Червя воззову я бессильного
С низкого ложа его,
И ты его голос услышишь.
Приди, о, Червь безмолвной долины,
К царице задумавшейся».
— А нельзя ли в документе сем сделать иные исправления?
— Зачем? Я писал искренно.
— Немного бы в слоге.
— Я забыл вас предупредить, что все слова ваши будут напрасны; я не отложу моего намерения; не трудитесь отговаривать.
— Вы об этом не забыли предупредить еще давеча, прежде чтения.
— Всё равно, повторяю опять: какова бы ни была сила ваших возражений, я от моего намерения не отстану. Заметьте, что этою неловкою фразой или ловкою — думайте как хотите — я вовсе не напрашиваюсь, чтобы вы поскорее начали мне возражать и меня упрашивать.
— Я возражать вам и особенно упрашивать, чтоб оставили ваше намерение, и не мог бы. Мысль эта — великая мысль, и полнее не может выразиться христианская мысль. Дальше подобного удивительного подвига, который вы замыслили, идти покаяние не может, если бы только...
— Если бы что?
— Если б это действительно было покаяние и действительно христианская мысль.
— Это, мне кажется, тонкости; не всё ли равно? Я писал искренно.
— Вы как будто нарочно грубее хотите представить себя, чем бы желало сердце ваше... — осмеливался всё более и более Тихон. Очевидно, «документ» произвел на него сильное впечатление.
— «Представить»? — повторяю вам: я не «представлялся» и в особенности не «ломался».
Тихон быстро опустил глаза.
Can’t certain corrections be made in this document?
Why should there? I wrote sincerely
Some corrections in the style should . . .
I forgot to warn you, that all your say will be useless; I shall not postpone my
intention; don’t try to dissuade me. I shall publish it.
You did not forget to tell me that, before I began to read.
Never mind, i repeat it again : however great the force of your objections may be, I shall not give up my intention. And observe that, by this clumsy or clever phrase—think of it What you like—I am not trying to get you at once to start arguing and coaxing me.” 1
I shall not argue with you, still less coax you, to give up your intention, nor could I do it either. Your idea is a great idea, and it would be impossible to express more perfectly a Christian idea. Repentance cannot go further than the wonderful deed which you have conceived, if only . . .
If only what?
If it were indeed repentance and indeed a Christian idea.
This seems to me a subtlety; does this really matter? I wrote sincerely.
You seem deliberately to Wish to make yourself out coarser than your heart would
desire . . .
Tikhon gradually became bolder. Evidently “ the document ” made a strong impression on him.
Make myself out? I repeat to you, I did not ‘ make myself out,’ still less did I ' pose.’
Tikhon quickly cast his eyes down.
Come forth, worm of the silent valley, to thy pensive queen."
Приди, о, Червь безмолвной долины,
К царице задумавшейся».
The helpless worm arose, and sat upon the Lily's leaf,
And the bright Cloud saild on, to find his partner in the vale.
Беспомощный Червь поднялся,
И на лилейном листке поместился,
А блестящее Облако дальше поплыло, вперёд.
Чтоб найти подругу в долине.
— Оставим это,
— Резко прекратил Ставрогин.
— Позвольте сделать вам вопрос уже с моей стороны: вот уже пять минут, как мы говорим после этого
— Он кивнул на листки
— И я не вижу в вас никакого выражения гадливости или стыда... вы, кажется, не брезгливы!..
— То есть вам хотелось бы, чтоб я высказал вам поскорее мое презрение?
— Твердо договорил Тихон.
— Я пред вами ничего не утаю: меня ужаснула великая праздная сила, ушедшая нарочито в мерзость.
Let us leave that
Stavrogin said peremptorily.
Allow me to put to you a question on my side: we have now been talking for five minutes since you read that
He nodded at the pages
And I do not see in you any expression of aversion or shame. . . You don’t seem to be squeamish . . .
You mean you would like me immediately to express to you my contempt?
Tikhon said firmly.
I shall not conceal anything from you: I was horrified at the great idle force that had been deliberately Wasted in abomination.
— Что же до самого преступления, то и многие грешат тем же, но живут со своею совестью в мире и в спокойствии, даже считая неизбежными проступками юности.
— Есть и старцы, которые грешат тем же, и даже с утешением и с игривостью. Всеми этими ужасами наполнен весь мир.
— Вы же почувствовали всю глубину, что очень редко случается в такой степени.
As for the crime itself, many people sin like that, but they live in peace and quiet with their conscience, even considering it to be the inevitable delinquency of youth.
There are old men, too, who sin in the same way—-yes, lightly and indulgently. The World is full of these horrors.
But you have felt the whole depth to a degree which is extremely rare.
— Уж не уважать ли вы меня стали после листков? — Криво усмехнулся Ставрогин.
— Отвечать прямо о сем не буду. Но более великого и более страшного преступления, как поступок ваш с отроковицей, разумеется, нет и не может быть.
— Оставим меру на аршины. Меня несколько дивит ваш отзыв о других людях и об обыкновенности подобного преступления. Я, может быть, вовсе не так страдаю, как здесь написал, и, может быть, действительно много налгал на себя
— Прибавил он неожиданно.
Have you come to respect me after these, pages? - Stavrogin said, with a wry smile.
I am not going to answer that straight off. But there certainly is not, nor can there be, a greater and more terrible crime than your behaviour towards the girl.
Let us stop this measuring by the yard. I am somewhat surprised at your opinion about other people and about the ordinariness of such a crime." Perhaps I do not suffer so much as I have made out, and perhaps I have even told many lies against myself
He added suddenly.
— Тихон смолчал еще раз.
— Ставрогин и не думал уходить, напротив, опять стал впадать мгновениями в сильную задумчивость.
Tikhon once more let this pass in silence
Stavrogin had no thought of going away; on the contrary he began again for some minutes to fall into a reverie
— А эта девица,
— Очень робко начал опять Тихон,
— С которою вы прервали в Швейцарии, если осмелюсь спросить, находится... где в сию минуту?
— Здесь.
And the young lady
Very timiclly Tikhon began again
With whom you broke oil’ in Switzerland; where, if l may ask, is she . . . at this moment?
Here.
III
Then Thel astonish'd view'd the Worm upon its dewy bed.
Тогда Тэль, удивлённая,
На Червя посмотрела,
Меж тем как раскинулся он на росистом ложе своём.
"Art thou a Worm? Image of weakness, art thou but a Worm?
I see thee like an infant wrapped in the Lilly's leaf;
Ah, weep not, little voice, thou can'st not speak, but thou can'st weep.
Is this a Worm? I see thee lay helpless & naked, weeping,
And none to answer, none to cherish thee with mother's smiles."
«Неужели ты — Червь, образ слабости?
Я вижу тебя как ребёнка,
Закутанным в нежный лилейный листок.
О, не плачь, малый голос;
Говорить ты не можешь, но можешь ты плакать.
Это — Червь?
Я вижу тебя, ты лежишь, обнажённый, беспомощный,
В слезах, и никто не ответит тебе,
Приласкать тебя некому
С материнской улыбкой».
— Я, может быть, вам очень налгал на себя. Впрочем, что же, что я их вызываю грубостью моей исповеди, если вы уж заметили вызов? Я заставлю их еще более ненавидеть меня, вот и только. Так ведь мне же будет легче.
— То есть их ненависть вызовет вашу, и, ненавидя, вам станет легче, чем если бы приняв от них сожаление?
— Вы правы; знаете, меня, может быть, назовут иезуитом и богомольною ханжой, ха-ха-ха? Ведь так?
— Конечно, будет и такой отзыв. А скоро вы надеетесь исполнить сие намерение?
— Сегодня, завтра, послезавтра, почем я знаю? Только очень скоро. Вы правы: я думаю, именно так придется, что оглашу внезапно и именно в какую-нибудь мстительную, ненавистную минуту, когда всего больше буду их ненавидеть.
— Ответьте на вопрос, но искренно, мне одному, только мне: Если б кто простил вас за это? - Тихон указал на листки
- И не то чтоб из тех, кого вы уважаете или боитесь, а незнакомец, человек, которого вы никогда не узнаете, молча, про себя читая вашу страшную исповедь, Легче ли бы вам было от этой мысли или всё равно?
— Легче. Если бы вы меня простили, мне было бы гораздо легче, — прибавил он неожиданно и полушепотом.
— С тем, чтоб и вы меня также, — проникнутым голосом промолвил Тихон.
— За что? что вы мне сделали? Ах, да, это монастырская формула?
— За вольная и невольная. Согрешив, каждый человек уже против всех согрешил и каждый человек хоть чем-нибудь в чужом грехе виноват. Греха единичного нет. Я же грешник великий, и, может быть, более вашего.
— Я вам всю правду скажу: я желаю, чтобы вы меня простили, вместе с вами другой, третий, но все — все пусть лучше ненавидят. Но для того желаю, чтобы со смирением перенести...
— А всеобщего сожаления о вас вы не могли бы с тем же смирением перенести?
— Может быть, и не мог бы. Вы очень тонко подхватываете. Но... зачем вы это делаете?
— Чувствую степень вашей искренности и, конечно, много виноват, что не умею подходить к людям. Я всегда в этом чувствовал великий мой недостаток,
— Искренне и задушевно промолвил Тихон
— Смотря прямо в глаза Ставрогину.
— Я потому только, что мне страшно за вас
— Прибавил он
— Перед вами почти непроходимая бездна.
— Что не выдержу? Что не вынесу со смирением их ненависти?
— Не одной лишь ненависти.
— Чего же еще?
— Их смеху
Perhaps I did lie much against myself. Well, What does it matter that I challenge them by the coarseness of my confession, if you noticed the challenge? I shall make them hate me still more, that’s all. Surely that will make it easier for me
That is, anger in you will rouse responsive anger in them, and, in hating, you will feel easier than if you accepted their pity.
You are right. You understand, they may perhaps call me a Jesuit and sanctimonious hypocrite after the document, ha, ha, ha ! Yes?
Certainly there is sure to be some such opinion. And do you expect to carry out your
intention soon?
To-day, to-morrow, the day after to-morrow, how do I know?‘ But very soon. You are right : I think, indeed, it will in the end happen that I shall publish it unexpectedly, and, indeed, in a revengeful, hateful moment, when I hate them most.
Answer me one question, but sincerely, to me alone, only to me, If some one forgave you for this?
Tikhon pointed at the pages
And not one of those whom you respect or fear, but a stranger, a man whom you will never know, if, reading your terrible confession, he forgave you, in the privacy of his heart—-Would you feel relieved, or would it be just the same to you?
I should feel easier. If you forgave me, I should feel very much relieved, - he added, casting his eyes down.
Provided that you forgive me too, - Tikhon murmured in a penetrating voice
For what? What have you done to me? Ah, yes, it is the monastic formula?
For voluntary and involuntary sin. Every man who commits a sin has already sinned against all, and every man is in some way guilty for another’s sin. There is no solitary sin. As for me I am a great sinner, and perhaps worse than you.
I will tell you the whole truth : I Want you to forgive me. And besides you———one or two more, but as for the rest-—let the rest rather hate me. But I want this, so that I may bear it with humility . . .
And universal pity for you—could you not bear it with the same humility?
Perhaps I could not? You understand very finely, but . . .Why do you do this?
I feel the extent of your sincerity and am, of course, very much to blame, but I am not good at approaching people. I have always felt it a great fault in myself
Tikhon said sincerely and intimately
Looking straight into Stavrogin’s eyes.
I just say this, because I am afraid for you
He added
There is an almost impassable abyss before you.
That I shan’t be able to bear it? Not able to endure their hatred?
Not their hatred alone.
What else?
Their laughter.
The Clod of Clay heard the Worm's voice, & raisd her pitying head;
She bow'd over the weeping infant, and her life exhal'd
In milky fondness; then on Thel she fix'd her humble eyes.
Глыба Земли услышала голос Червя,
И, проникнувшись жалостью,
Главу подняла свою,
Над ребёнком заплакавшим нежно склонилась она,
Млечною нежностью жизнь её тайно дохнула,
Потом устремила на Тэль она пристальный взгляд
Смиренных очей своих.
"O beauty of the vales of Har! we live not for ourselves;
Thou seest me the meanest thing, and so I am indeed;
My bosom of itself is cold, and of itself is dark,
But he that loves the lowly, pours his oil upon my head,
And kisses me, and binds his nuptial bands around my breast,
And says:
«О, красота этих Гарских долин,
Не для себя самих мы живём.
Ты видишь, кажусь я и скудной и низкой такою.
Я и есть такова.
Сама по себе, грудь моя холодна,
Темна моя грудь, сама по себе;
Но Тот, Кто любит всех скудных,
На главу мою миро своё изливает,
И целует меня, и обвязывает
Перевязь свадебную
Вкруг груди моей, сам говоря: —
— Я это предчувствовал,
— Сказал он.
— Стало быть, я показался вам очень комическим лицом по прочтении моего «документа», несмотря на всю трагедию? Не беспокойтесь, не конфузьтесь... я ведь и сам предчувствовал.
— Ужас будет повсеместный и, конечно, более фальшивый, чем искренний. Люди боязливы лишь перед тем, что прямо угрожает личным их интересам. Я не про чистые души говорю: те ужаснутся и себя обвинят, но они незаметны будут. Смех же будет всеобщий.
— Однако же вы... вы-то сами... Я удивляюсь, как дурно вы думаете про людей, как гадливо,
— А верите, я более по себе судя сказал, чем про людей!
— В самом деле? Да неужто же есть в душе вашей хоть что-нибудь, что вас здесь веселит в моей беде?
— Кто знает, может, и есть. О, может, и есть!
— Довольно. Укажите же, чем именно я смешон в моей рукописи? Я знаю чем, но я хочу, чтоб указали вы вашим пальцем. И скажите поциничнее, скажите именно со всею тою искренностью, к которой вы способны. И еще повторю вам, что вы ужасный чудак.
— Даже в форме самого великого покаяния сего заключается уже нечто смешное. О, не верьте тому, что не победите! Даже сия форма победит
— Указал он на листки.
— Если только искренно примете заушение и заплевание. Всегда кончалось тем, что наипозорнейший крест становился великою славой и великою силой, если искренно было смирение подвига. Даже, может, при жизни вашей уже будете утешены!..
— Итак, вы в одной форме, в слоге, находите смешное?
— И в сущности. Некрасивость убьет.
— Прошептал Тихон, опуская глаза. Что-с? некрасивость? чего некрасивость?
— Преступления.
I foresaw it.
He said.
I must have appeared to you a very comic character after your reading of my ‘ document, in spite of all the tragedy. Don’t be uncomfortable. Don't look disconcerted. I expected it.
The horror will be universal and, of course, more false than sincere. People fear only what directly threatens their personal interests. I am not talking of pure souls: they will be horrified in themselves and will blame themselves, but no notice will be taken of them besides they will keep silent. But the laughter will be universal.” 3
Yet . . . you . . . yourself. I am surprised What a low opinion you have of people and how they disgust you
Believe me, I judged rather by myself than by other people
Indeed? But is there also something in your soul that makes you amused at my misery?
Who knows, perhaps there is? Oh, perhaps there is!
Enough! Tell me, then, where exactly? am I ridiculous in my manuscript? I know myself, but I want you to put your finger on it. And tell it as cynically as possible, tell me with all the sincerity of which you are capable. And I repeat to you again that you are a terribly queer fellow.
In the very form of this great penance there is something ridiculous. Oh, don’t let yourself think that you Won’t conquer! Even this form will conquer!
He pointed to the pages
If only you sincerely accept the blows and the spitting. It always ended in the most ignominious cross becoming a great glory and a great strength, if the humility of the deed was sincere. Perhaps even in your lifetime you will be comforted !
So you find something ridiculous in the form, in the style itself?
And in the substance. The ugliness of it will kill it.
Tikhon said in a whisper, looking down. Ugliness ! what ugliness?
Of the crime.
_____'Thou mother of my children, I have loved thee
And I have given thee a crown that none can take away.'
Мать детей моих, Я полюбил тебя,
И венец тебе дам, тот венец
Никто не возможет отнять.
But how this is, sweet maid, I know not, and I cannot know;
I ponder, and I cannot ponder; yet I live and love."
Но как это, нежная дева, —
Я просто не знаю,
Как могу это знать я?
Размышляю над этим и всё ж размышлять не могу,
Но вот я живу и люблю».
— Есть преступления поистине некрасивые. В преступлениях, каковы бы они ни были, чем более крови, чем более ужаса, тем они внушительнее, так сказать, картиннее; но есть преступления стыдные, позорные, мимо всякого ужаса, так сказать, даже слишком уж не изящные...
— То есть,
— Подхватил в волнении Ставрогин,
— Вы находите весьма смешною фигуру мою, когда я целовал ногу грязной девчонки... и всё, что я говорил о моем темпераменте и... ну и всё прочее... понимаю. Я вас очень понимаю. И вы именно потому отчаиваетесь за меня, что некрасиво, гадливо, нет, не то что гадливо, а стыдно, смешно, и вы думаете, что этого-то я всего скорее не перенесу?
— Тихон молчал.
— Да, вы знаете людей, то есть знаете, что я, именно я, не перенесу... Понимаю, почему вы спросили про барышню из Швейцарии, здесь ли она?
— Не приготовлены, не закалены,
— Слушайте, отец Тихон: я хочу простить сам себе, и вот моя главная цель, вся моя цель!
— Сказал вдруг Ставрогин с мрачным восторгом в глазах.
— Я знаю, что только тогда исчезнет видение. Вот почему я и ищу страдания безмерного, сам ищу его. Не пугайте же меня.
— Если веруете, что можете простить сами себе и сего прощения себе в сем мире достигнуть, то вы во всё веруете!
— Восторженно воскликнул Тихон.
— Как же сказали вы, что в бога не веруете?
There are truly ugly crimes. Crimes, whatever they be, the more blood, the more horror in them, the more imposing they are, so to say, more picturesque. But there are crimes shameful, disgraceful, past all horror, they are, so to say, almost too inelegant . . ."
You mean to say
Stavrogin caught him up in agitation
You find me a very ridiculous figure when I kissed the legs of the dirty little girl… And all that I said about my temperament and, well, all the rest . . . I see. I understand you very Well, and that is why you despair for me, that it is ugly, revolting—not precisely revolting, but shameful, ridiculous, and you think that that is what l shall least of all be able to bear.
Tikhon was silent.
Yes, you know people, that is, you know that I sham’: bear this. I understand why you asked about the young lady from Switzerland, whether she was here.
You are not prepared, not hardened (you are uprooted, you do not believe).
Listen, Father Tikhon : I want to forgive myself, and that is my object, my whole object l
Stavrogin suddenly said with gloomy ecstasy in his eyes.
Then only, I know, that vision will disappear. That is why I seek boundless suffering. I seek it myself. Don’t make me afraid, or I shall die in anger.
If you believe that you can forgive yourself and attain that forgiveness in this world through your suffering; if you set that object before you with faith, then you already believe completely!
Tikhon exclaimed rapturously.
Why did you say, then, that you did not believe in God?
— Ставрогин не ответил.
— Вам за неверие бог простит, ибо Духа Святого чтите, не зная его.
Stavrogin made no answer.
For your unbelief God will forgive you, for you respect the Holy Spirit without knowing Him.
The daughter of beauty wip'd her pitying tears with her white veil,
And said:
Дщерь Красоты отёрла
Глаза свои скорбные белым покровом своим,
И молвила:
_____"Alas! I knew not this, and therefore did I weep.
That God would love a Worm, I knew, and punish the evil foot
That, wilful, bruis'd its helpless form; but that he cherish'd it
With milk and oil I never knew; and therefore did I weep,
And I complaind in the mild air, because I fade away,
And lay me down in thy cold bed, and leave my shining lot."
_____«Ах, я не знала этого,
Потому я и плакала.
Бог любит Червя,
Он накажет ту злую стопу, что умышленно
Будет давить беззащитную форму.
Это я знала;
Но что в пищу ему Он даёт млеко и миро,
Этого я никогда не слыхала, не знала — и плакала.
И в воздухе кротком я жаловалась,
Ибо я увядаю,
И ложусь на холодное лоно твоё,
Свой блестящий удел покидаю».
"Queen of the vales," the matron Clay answered,
«Царица Долины», ответила ей праматерь Земля,
_____"I heard thy sighs,
And all thy moans flew o'er my roof, but I have call'd them down.
Wilt thou, O Queen, enter my house? 'tis given thee to enter
And to return: fear nothing, enter with thy virgin feet."
«Я слышала вздохи твои,
И все твои жалобы
Над кровлей моей пролетали,
Но я позвала их вниз.
Хочешь ли ты, о, царица, войти в мой дом?
Дано тебе в дом мой войти и вновь возвратиться;
Не бойся же здесь ничего,
Да вступишь сюда, о, девственная».
— И вы идете уже? А я... я имел было представить вам одну мою просьбу, но... не знаю как... и боюсь теперь.
— Ах, сделайте одолжение.
— Вся просьба моя лишь в том, что вы... ведь вы уже сознаетесь, что если огласите ваши листки, то испортите вашу участь... в смысле карьеры, например, и... в смысле всего остального.
— Карьеры?
— К чему же бы портить? К чему бы, казалось, такая непреклонность?
— Я вас уже просил, прошу вас еще: все слова ваши будут излишни... да и вообще всё наше объяснение начинает быть невыносимым.
— Он знаменательно повернулся в креслах.
— Вы меня не понимаете, выслушайте и не раздражайтесь. Вы мое мнение знаете: подвиг ваш, если от смирения, был бы величайшим христианским подвигом, если бы выдержали. Даже если б и не выдержали, всё равно вам первоначальную жертву сочтет господь. Всё сочтется: ни одно слово, ни одно движение душевное, ни одна полумысль не пропадут даром. Но я вам предлагаю взамен сего подвига другой, еще величайший того, нечто уже несомненно великое...
— Николай Всеволодович молчал.
— Вас борет желание мученичества и жертвы собою; покорите и сие желание ваше, отложите листки и намерение ваше — и тогда уже всё поборете. Всю гордость свою и беса вашего посрамите! Победителем кончите, свободы достигнете...
Аre you going already? I... I wanted to ask you a favor, but... I don't know how. Now I'm afraid to.
But please do.
All I want is for you... that you...
Nikolai Vsevolodovich was silent.
You are overwhelmed by your desire for martyrdom and sacrifice. Subdue your desire, put aside your sheets and your intention - only then you will overcome everything. … You'll be victorious, you'll be free ...
— Просто-запросто вам очень не хочется скандала, и вы ставите мне ловушку, добрый отче Тихон,
— небрежно и с досадой промямлил Ставрогин, порываясь встать.
— Короче, вам хочется, чтоб я остепенился, пожалуй, женился и кончил жизнь членом здешнего клуба, посещая каждый праздник ваш монастырь. Ну, эпитимья! А впрочем, вы, как сердцевед, может, и предчувствуете, что это ведь несомненно так и будет и всё дело за тем, чтобы меня теперь хорошенько поупросить для приличия, так как я сам только того и жажду, не правда ли?
— Он изломанно рассмеялся. Нет, не та эпитимья, я другую готовлю!
Quite plainly, you don’t want a row, and you are laying a trap for me, venerable Father Tikhon
Stavrogin muttered scornfully and with annoyance, making as if to get up
In a word, you want me to settle down, to marry, perhaps, and end my life as a member of the local club, and visit your monastery on holidays. Why, that’s penance! Isn’t it so? though as a reader of hearts you, perhaps, foresee that it will certainly be so, and all that is needed now is for me to be nicely wheedled into it for form’s sake, since I am only too eager for that, isn’t it so?
He gave a wry smile. No, not that penance, I am preparing another for you!
IV
The eternal gates' terrific porter lifted the northern bar:
Thel enter'd in & saw the secrets of the land unknown.
She saw the couches of the dead, & where the fibrous roots
Of every heart on earth infixes deep its restless twists:
A land of sorrows & of tears where never smile was seen.
Страшный Привратник вечных врат
Поднял северный засов;
Тэль вошла и увидела тайны страны неведомой.
Она увидала постели мёртвых и те места,
Где волокнистый корень каждого сердца
Глубоко на земле отпечатывает
Изгибы свои ненасытные;
Увидала страну печали и слёз,
Где никогда не бывало улыбки.
— Оставьте, отец Тихон
— Брезгливо прервал и поднялся со стула.
— Тихон тоже. Что с вами?
Enough, Father Tikhon.
Stavrogin interrupted him with aversion and rose from his chair.
Tikhon also rose. What is the matter with you?
—Тот стоял, сложив перед собою вперед ладонями руки, и болезненная судорога, казалось как бы от величайшего испуга, прошла мгновенно по лицу его.
Tikhon stood before him, with his hands clasped, and a painful convulsion seemed to pass for a moment across his face as if from the greatest fear.
— Что с вами? Что с вами?
— Я вижу... я вижу как наяву, — что никогда вы, бедный, погибший юноша, не стояли так близко к самому ужасному преступлению, как в сию минуту!
— Успокойтесь! Я, может быть, еще отложу... вы правы, я, может, не выдержу, я в злобе сделаю новое преступление... всё это так... вы правы, я отложу.
— Нет, не после обнародования, а еще до обнародования листков, за день, за час, может быть, до великого шага, броситесь вы в новое преступление как в исход, чтобы только избежать обнародования листков!
— Ставрогин даже задрожал от гнева и почти от испуга.
— Проклятый психолог!
— Оборвал он вдруг в бешенстве и, не оглядываясь, вышел из кельи.
What’s the matter with you? What’s the matter?
I see . . . I see, as if it stood before me, that you, poor, lost Youth have never been so near another and a still greater crime than you are at this moment.
Calm your-self. Perhaps I shall still postpone it . . . You are right . . .
No, not after the publication, but before it, a day, an hour, perhaps, before the great step you will throw yourself on a new crime, as a way out, and you will commit it solely in order to avoid the publication of these pages.
Stavrogin shuddered with anger and almost with fear.
You cursed psychologist!
He suddenly cut him short in fury and, without looking back, left the cell.
She wanderd in the land of clouds thro' valleys dark, listning
Dolours & lamentations; waiting oft beside a dewy grave,
She stood in silence, listning to the voices of the ground,
Till to her own grave plot she came, & there she sat down,
And heard this voice of sorrow breathed from the hollow pit:
Блуждала она в крае туч,
В стране, где долины тёмные,
Слушала вопли и жалобы,
Вдруг останавливалась,
Плакала возле росистых могил.
Она стояла в молчании,
Вникала она в голоса глубин,
Меж могил пришла к своей собственной,
Там села она, и услышала
Голос скорби, примчавшийся,
Как вздох, из пустой и глубокой ямы.
THE PERFORMANCE IS OVER
ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ОКОНЧЕНО
