Паша Жданов Anyway

В начале было слово, потом совокупление.
И дни затмения до моего рождения.
Горел сарай, горела хата,
Пока матушка мною была брюхата.
Дальше синхробуффонада.
Я родился суетологом, двигался на приколе,
Учился в школе
С математическим уклоном,
И чувствовал себя клоуном
С весёлой карусели,
Травил свои анекдотцы,
Младые мадемуазели
Не сдерживали эмоций.
Я не был в центре подобно паникадилу,
Но девочки всегда во мне чего-то находили.
Христа Спасителя и змея-искусителя,
Быка-осеменителя, ссыкливого сожителя.
Когда я был Христом,
Я крестился одним перстом.
Когда ползучим гадом,
Захлебнулся своим ядом.
Когда я был быком,
Ушибся семенником,
Когда сожителем,
Хвастал дедовым кителем.
И говорил: «Капиталисты
Рука об руку
С фашистами
По трубам крематориев по направленью к облаку
Вот-вот отправятся.
А мы поможем им, когда они не справятся».
Осатанелый ватник,
Как-то вывернул лопатник
Наизнанку,
Встретив самаритянку.
Она плакала от счастья сутки, простота святая.
А я потом жил полгода, хуй без соли доедая.
Топил квартиру летом,
Лечился липецким бюветом.
Мне помогал товарищ Сидоров.
Он из Союза композиторов
(С членским билетом).
Мы варили с ним картошки,
Мы варили с ним яички.
Он играл мне на гармошке
Голосом певчей птички.
Это голос,
Который не украл единорос.
Уробó‎рос.
Хотя он говорил Уроборóс.
Через год аккурат
Товарищ Сидоров
Был исключён из Союза композиторов.
На это он спокойно реагировал,
И говорил, что иррумировал
Правление, комиссии, совет
И аппарат.
За горсть монет
В переходах с гармошкою подхалтуривал,
Пока я этот текст разлитературивал.
И в поисках нового жизненного сценария
Он высушил себя до состояния гербария,
Не ел, не пил, не спал четыре месяца,
И о его черты лица вдруг стало можно порезаться.
Я был холост и толст.
А он женился на девке грубой как холст.
И мне пришлось
Его заново вырисовывать,
Особенно, когда он уже начал подворовывать.
Всегда на грани провала
Подобно Штирлицу,
Принёс с развала
Мне бронзовую чернильницу
И посмотрелся в зеркало, как в уголовный кодекс,
В котором я увидел этот тупорылый комикс.
И за очередное преступление
Его распорядили в колонию-поселение.
Жена его оставила, не выдержав макабра.
Абракадабра.
Мы стали злыми собаками,
Огромными андердогами.
Бродягами босоногими,
Калеками пустоокими.
Тишина на репите,
Столкновение в рапиде.
Разукрасили отбойник.
Тот, кто спереди, покойник.
Впрочем, тот, кто сзади, тоже
В деревянном макинтоше.
Гав-гав-гав, гав-гав-гав.
У дороги кенотаф.
«Вы больше не нужны, и это очень важно,
Вы больше не важны, и это очень нужно».
Старый жирный карлик Солнце
Неприятно засмеётся,
Когда вспомнит перед гибелью об этом представлении.
О светопреставлении
В уменьшенном масштабе.
Вздохнёт по-бабьи.
Ведь он тоже суетологом
Родился,
Посуетился,
Понаблюдался
Суецидологом.
Нахохотался
Да и взорвался.
В этой жизни умирать не ново, энивей,
Но и жить, конечно, не новей, не новей.