Современные детские песни, Песни для ребёнка, Детские советские песни, Сказки Бурёнушка

(музыка) Буренушка. Не в каком-то самом царстве и не в каком государстве. А был-то жив царь с царицею, и была у них та дочка Марьюшка-царевнушка. А как умерла та царица, тот царь взял другую жену - Игишину. У Игишины тем временем то родилось две дочурки: одна двоеглазая, а другая троеглазая. И вот мачеха та Марьюшка та царевнушку невзлюбила. Послала ее пасти коровушку-буренушку и дала ей сухую краюшку хлебца. Царевна то вошла-то в чисто поле, в праву ту ножку буренушки то поклонилась. Напилась-то, наелась, хорошо разрядилась. За коровушкой-буренушкой целый день ходит, как барыня. День-то прошел, она опять поклонилась ей в правую ножку-то, разрядилась, пришла домой и краюшку хлеба назад принесла, на стол положила. Чем это сукожива живет, думает Игишина. На другой день дала Марье-царевне ту же самую краюшку и посылать с ней свою большую-то дочь. Присмотри, говорит, чем это Марья-царевна-то питается-то, а? И вот они пришли в чисто поле. Говорит ей Марья-царевна: "Дай", - говорит, - "сестрица", я, говорит, поищу у тебя в головке-то. Стала тоно искать, а само приговаривает: "Спи", — говорит, — "спи, сестрица. Спи," — говорит, — "родима. Спи, глазок, спи, другой". Ну, сестрица-то и заснула. А Мариушка-то царевнушка-то встала, подошла к коровушке-то буренушке, в правую ножку поклонилась. Напилась, наелась, разрядилась и ходит весь день, как барыня. Вечер уж настал. Мариушка-то царевнушка разрядилась и говорит: "Вставай", — говорит, — "сестрица, вставай", — говорит, — "родима, пойдем домой". "Ох, ты, мне взгоревалась-то", сестрица та. "Я", говорит, "весь день проспала-то, ничего не видала-то. Что ж мне теперь мать-то забронит?" Пришла-то она домой. Спрашивает ее мать, говорит: "Что пила-то, что ела-то Марьюшка-царевнушка?" "Ничего", говорит, "ты не видела". Игишина-то заругалась на нее. Поутру встает и посылает троюглазую эту дочерь. "Ты", говорит, "пойди, погляди, что она-то ест и пьет Марьюшка-царевнушка". Пришли девицы в чисто поле буренушку-то пасти, и говорит ей Марья-царевна: "Сестрица, дай", - говорит, - "я тебе в головушке-то поищу". "Поищи", - говорит, - "сестрица, поищи", - говорит, - "родима". Марья-царевна стала-то искать, да приговаривать себе: "Спи", — говорит, — "сестрица, спи, родима. Спи, глазок, спи, другой". А про третий-то глазок она и забыла. Третий-то глазок глядит да глядит, да видит, что Марья-то царевнушка-то подбежала к буренушке-то, в правую ту ножку ей поклонилась. Напилася-то, наелася, хорошо средилася, стало уж солнышко-то прямо садиться. Она опять ей поклонилась буренушки, разрядилась, и ну будить троюглазую, говорит: "Вставай", — говорит, — "сестрица, вставай", — говорит, — "родима, пойдем домой". Ну что ж, воротилась Марья-царевна домой, суху краюшку-то на стол положила. Стала то опять мать и спрашивать у своей дочери, говорит: "Что же такое-то? Не пьет она, не пьет. Как она питается-то?" Да и троюглазая та все ей рассказала. (музыка пять секунд) И тут Игишина приказала: "Режь", — говорит, — "старик коровушку-буренушку". Ну, старик нечего делать, зарезал. Марья-царевна просит: "Дай", - говорит, - "дедушка-то родимый, хоть гузеную кишочку-то мне". Бросил ей старик гузенный кишочек-то. Она взяла, посадила ее к верее, и вырос ракита куст. А на нем-то на этом-то кусту ягодки-то красуются сладкие-то, и на нем сидят разные пташечки, да песни-то поют царские и крестьянские. Прослышал тут Иван-царевич-то про Марьюшку-то царевну-то. Пришел к мачехе, положил то блюдо на стол и говорит: "Вот которая девица-то нарвет мне полно блюдо-то этих ягодок-то, вот ту за себя-то замуж и возьму". Хм! Игишина послала свою большую дочерь ягод-то набрать. А были птички-то ее близко не подпускают - чувствуют-то нехорошее е. Того и смотри, что глаза-то выклюют. Послала она другую дочерь, и той тоже не дали-то.Рожь делать-то выпустила, она и Марьюшку-то, наконец, царевнушку. Марья-царевна то яблочко то в блюдо взяла, пошла ягодок-то брать, берет. А мелкие-то пташечки ей вдвое да втрое на блюдо-то кладут. Пришла она, поставила на стол и самому царевичу поклон отдала. Вот тут веселым-то пирком да засватайку взял Иван-царевич из-за себя Марьюшку-царевнушку, и стали они себе жить-поживать, добра наживать. Долго ли, коротко ли? Но что же? Родила Марьюшка-то царевнушка сына, и захотелось ей отца-то навестить. Поехала она с мужем к отцу в гости. Мачеха-то обворотила ее в гусыню, а свою-то большую дочь-то среди Ивана-царевича-то в жены. Воротился тут Иван-царевич домой. Старичок-то Пестун встает поутру ранехонько, умывается белехонько, взял младенца-то на руки и пошел в чисто поле кусточку-то. Летят гуси, летят-то серые. "Гуси, - говорит, - вы мои гуси-то мои серые. Где вы младенова-то матерь видали?" "В другом", говорит, "стаде". Летит другой стадо. "Гуси, - говорит, - вы мои гуси, - говорит, - серые. Где вы младенова-то матерь видали?" Младенова матерь, говорит, на землю скочила, кожух-то сдернула, другой сдернула, взяла младенца-то на руки, стала грудью кормить, а сама плачет, причитает. "Сёдня, - говорит, - покормлю, завтра, - говорит, - покормлю, а послезавтра улечу за темные-то леса, за высокие-то горы". Пошел старичок-то домой, а паренек спит себе до утра без разбудов. А жена-то, которой подмененная-то, бранится, что старичок-то в чисто поле ходит-то, всего сына уже заморил. Поутру старичок опять встает ранехонько, умывается белехонько и идет с ребенком-то в чисто поле. А Иван-царевич встал, пошел невидимо за старичком-то и забрался в куст. Летят гуси, летят серые. Старичок их окрикивает, говорит: "Гуси вы мои, гуси, - говорит, - серые. Где вы младенову-то матку то видали? А, - говорит, - в стаде другом". Летит другое стадо. "Гуси вы мои, гуси вы серые. Где вы младенова-то матерь видали?" "Младенова, - говорит, - матерь на землю-то скочила, кожу-то сдернула, другую-то сдернула, бросила-то на куст и стала младенова-то грудью кормить. Стала прощаться", - говорит, - "с ним". "Улечу", - говорит, - "завтра за темные-то леса, за высокие-то горы". Отдала она младенца старику. "Что, - говорит, - с мордом пахнет? Хотела было кожу-то и надевать, да хватилась, и нет ничего". Иван-царевич вспалил. Захватил-то он Марьюшку-то царевнушку. Она вернулась какукой, потом ящерицей и всякой гадиной, а после нее веретенышком. Иван-царевич переломил веретешку надвое, пятку-то назад бросил, носок-то перед себя, и стала пред ним молодая молодица. Пошли они вместе домой. А дочь Ягишина кричит, говорит: "Ревет, разорительница", - говорит, - "идет, погубивает". "С которой-то жена позволите жить?" А она ей сказали-то спервой: "Ну, господа, которая-то жена с куриного рота скочит, с той, - говорит, - жить станут-то". Дочь-то Ягишина сейчас за ворота влезла, а Марьюшка-то царевнушка только чапается и верх не лезет-то. Вот тут Иван-царевич взял свое ружье и застрелил подмененную жену, а с Марьюшкой-то царевнушкой стал по-старому жить-поживать, добра наживать.