Русские народные сказки, Сказочный сон, Детские сказки, Сказки от Бабули Терёшечка

Худое житьё было старику-то со старухою. Уж век прожили-то они, а детей уж никак-то не нажили. С полуду как-то перебивались, работой себя занимали. А уж состарились-то оба, и уж напиться-то подать некому. Вот они и тужат, и плачут. Что ж делать-то, думали они. И решили сделать колодочку. Завернули-то её в пеленочку, положили-то в люлечку и стали себе качать да прибаюкивать. И вместо-то колодочки стал рости в самих пеленочках сынок, Терешечка, ягодка прям настоящая. И вот так мальчик рос себе, подрастал, в разум приходил. Отец смотрит на него и хочет его чем-то да порадовать. И сделал ему так челночок. Терешечка-то на этом челночке рыбу ездил ловить, а мать ему и молочко, и творожок стал носить. Вот так придет, бывало, на берег-то и зовет: "Терешечка, сыночек мой, плыви, плыви к бережочку-то! Я, мать твоя, пришла, молочка тебе принесла". Терешечка услышит ее голосок-то, подъедет к бережку, рыбку-то высыпет, напьет себе, наестся и опять поедет ловить. И уж как-то-то раз матушка-то говорит ему: "Сыночек, милочка ты мой, будь осторожен. Караулит тебя ведьма Чувелиха. Не попадись ты ей в когти". Вот так она сказала и ушла. А Чувелиха-то меж тем к бережку-то пришла и зовет страшным голосом: "Терешечка, сыночек мой, плыви, плыви-то к бережочку. Я, мать твоя, пришла, молочка тебе принесла". А! Терешечка-то распознал эти речи-то и говорит, дальше говорит: "Дальше, — говорит, — дальше, мой челночок. Не родимой матушки это голосок, а злой ведьмы Чувелихи". Чувелиха услышала-то, побежала-то, сыскала-то доку и добыла себе голосок, как у матушки-то Терешечкиной. И уж матушка-то снова приходит. Стала сынка своего звать тоненьким таким голоском: "Терешечка, сыночек ты мой, плыви, плыви к бережочку". Терешечка услышал и говорит: "Ближе, ближе, мой челночок. Это матушки моей голосок". Мать его накормила, напоила и опять за рыбкой пустила. И вот уж приходит время. Снова ведьма Чувелиха приходит. Запела своим выученным голоском, точь-в-точь как матушка-то родимая. Терешечка-то обознался, подъехал, а она уж его хавать, да и в куль, и помчал себе. Примчала-то в избушку на курьих-то ножках и велела-то своей дочери его жарить-то в масле, а сама, олытки-то поднявши, опять пошла на раздобытки-то. Ну наш-то Терешечка был мужичок не дурачок. Девке в обиду-то не дался и вместо себя посадил ее в печку жариться, а уж сам взобрался на высокий, высокий дубок.
Вот время-то проходит, близится вечер. Чувелиха-то прибежала, в избу вскочила, напилась-то, наелась, на двор вышла, уж катается себе, валяется и приговаривает: "Вот покатаюсь я, вот поваляюсь я Терешечкиного-то мяса наевшись". А он сидит на дубу-то и кричит: "Ну, покатайся, поваляйся, ведьма, дочери мяса наевшись". А! Услышала она, голову-то подняла, глаза-то раскинула на все стороны. Да нет никого. Опять затянула: "Покатаюсь я, поваляюсь я Терешечкиного-то мяса наевшись". А он ей отвечает: "Покатайся, — говорит, — поваляйся, ведьма, своей дочери мяса-то наевшись". А! Испугалась она. Глянула и уж видит-то на высоком-то высоком дубу Терешечку. Вскочила тут она, бросилась к кузнецу и просит его: "Кузнец, скуй мне топорок".
А кузнец-то не дурак, топорок отосковал и говорит: "А ты, - говорит, - не руби острием, а руби обухом". Старуха наша послушалась. Стучала себе, стучала, рубила, рубила. Ничегооо не могла сделать. И уж она к дереву-то припадает, зубами своими впивается в него. Аж наше дерево затрещало. А в это время по небу гуси-лебеди летят. Терешечка уж чует беду-то, видит лебедей, взмолился им и стал упрашивать: "Гуси, лебедушки мои, возьмите меня, посадите-то меня на крылышки, донесите меня к отцууу, к матушке моей, там вас накормят, напоят". А гуси-лебеди отвечают: "Каа, каа, вон летит другое стадо, поголоднее нас. Оно тебя возьмет да снесет". А ведьма-то все грызет, и уж только щепки летят, а дуб трещит да шатается. Другое стадо летит. Терешечка опять: "Гуси-лебеди, возьмите-то меня, посадите на крылышки-то, донесите меня к отцууу, к матушке, там вас накормят, напоят". "Каа, каа, - отвечают-то гуси, - за нами летит защипанный гусенок. Он возьмет тебя да снесет". Гусенок-то не летит, а уж дерево-то трещит да шатается. Ведьма погрызет вот так, погрызет, взглянет-то на Терешечку-то, оближется и опять за свое дело-то примется. Вот-вот он свалится к ней. И уж, казалось бы, Терешечка-то наш надежду потерял, а по счастью летит защипанный гусенок, крылышками-то махат. А Терешечка-то просит его, ублажат: "Гусь-лебедь, возьми меня, посади меня на крылышки свои, донеси меня к матушке, к отцу. Там тебя накормят, напоят, чистой водицей обмоют". Сжалился тут защипанный гусенок, поставил Терешечке крылышки, встрепенулся и полетел вместе с ним. И вот уж подлетели-то к окошечку родимого батюшки. Сели-то уж на травки, а старуха-то блинов-то напекла, гостей-то созвала и уж было поминать Терешечку-то. И говорит: "Это тебе, гостек, это тебе, старичок, а это уж мне блинок". А Терешечка-то под окном отзывается: "А мне, матушка?" "Ах, погляди-ка, старичок, кто это там у нас блинок-то просит?" Старик вышел, увидел своего Терешечку-то, обхватил его, к матушке родной привел, и уж пошло, мои хорошие, обнимание. А защипанного-то этого гусенка откормили, отпоили-то, на волю пустили. И стал он с тех пор широко крыльями махать, впереди всех летать да нашего-то Терешечку вспоминать.