Текст песни
Милый мой Толя!
Как рад я, что ты не со мной здесь в Америке,
не в этом отвратительнейшем Нью-Йорке.
Было так плохо, что хоть повеситься.
Изадора прекраснейшая женщина,
но врет не хуже Ваньки.
Все её банки и зἀмки,
о которых она пела нам в России, —
вздор (вздор, вздор!).
Сидим без копеечки,
ждем, когда соберем на дорогу,
и обратно в Москву.
Лучше всего, что я видел в этом мире,
это все-таки Москва.
В чикагские «сто тысяч улиц» можно загонять только свиней.
На то там, вероятно, и лучшая бойня в мире.
О себе скажу (хотя ты все думаешь, что я говорю для потомства),
что я впрямь не знаю, как быть и чем жить теперь.
(не знаю, как быть и чем жить теперь).
Я понимаю теперь, очень понимаю кричащих о производственном искусстве.
В этом есть отход от ненужного.
И правда, на кой черт людям нужна эта душа,
которую у нас в России на пуды меряют.
Совершенно лишняя штука эта душа,
всегда в валенках,
с грязными волосами и бородой.
С грустью, с испугом, но я уже начинаю учиться говорить себе:
застегни, Есенин, свою душу,
это так же неприятно,
как расстегнутые брюки.
В голове у меня одна Москва и Москва.
Даже стыдно, что так по-чеховски.
Боже мой, лучше было есть глазами дым, плакать от него, но только бы не здесь, не здесь.
Все равно при этой культуре «железа и электричества» здесь у каждого полтора фунта грязи в носу.
Здесь имеются переводы тебя и меня в издании «Modern Russian Poetry»,
но все это убого очень.
Знают больше по имени, и то не американцы, а приехавшие в Америку евреи.
По-видимому, евреи самые лучшие ценители искусства,
потому ведь и в России,
кроме еврейских дев,
никто нас не читал.
Ну, прощай пока.
Изадора кланяется.
Твой Сергей.
